Записки на полях соленых книг - Карен Уайт

– Вы готовы?

– Разумеется.

Она с любопытством последовала за ним по узкому коридору к одной из комнат, расположенной в задней части дома. Он открыл дверь и отступил в сторону, пропустив ее, а потом закрыл дверь.

Комната была обставлена как рабочий кабинет, с большим письменным столом и бросавшимся в глаза пустым местом, где должно было стоять кресло. В раме на стене висел порванный и грязный американский флаг, а другая стена была заполнена всевозможными военными трофеями: старинные медали, сабли, пистолеты, пули и пряжки от ремней, оставшиеся от битв последнего столетия, были выставлены под стеклом или просто висели вокруг или лежали на этажерках.

– Насколько я понимаю, это кабинет вашего отца? – поинтересовалась Эмми и снова посмотрела на флаг.

– Да, – Хит проследил за ее взглядом. – Папа привез его из Вьетнама. Он сказал, что на память, но подозреваю, за этим скрывается более сложная история. Это часть его жизни, о которой он почти ничего не рассказывает.

Эмми не сводила глаза с флага.

– Бен тоже не рассказывал.

Тогда горе пришло к ней как развернутый флаг, мягкий и трепещущий на ветру. Оно притупляло ее зрение и не ослабляло дыхание, хотя ощущалось каждой клеточкой тела. Она подозревала, что так будет всегда, но, наверное, она все-таки научилась жить с ним так же, как учится жить человек, который обманулся в своих ожиданиях.

– Мне было больно от того, что он отказывался говорить об этом.

Эмми впервые призналась в своих чувствах после смерти Бена другому человеку и не удивилась тому, что это оказался Хит. В нем было что-то успокаивающее и внушающее доверие.

Хит внимательно посмотрел на нее.

– Все в порядке. Это не значит, что он недостаточно любил вас; это значит, что он хотел защитить вас, потому что любил.

Эмми опустила голову, к глазам подступили слезы. Она в первый раз посмотрела на свое прошлое с этой точки зрения и почувствовала, как горе понемногу уступает место облегчению. Теперь бремя вины было уже не таким тяжелым.

– Спасибо, – тихо проговорила она.

Хит обошел стол с другой стороны и открыл верхний ящик.

– Отец хотел, чтобы вы увидели это.

Радуясь перемене темы, Эмми присоединилась к нему и взглянула на два письма. Почерк был мужским, но совершенно отличался от почерка в книгах. Ее взгляд остановился на подписи в нижней части листа: Роберт. Она посмотрела на Хита.

– Кто такой Роберт?

– Это мой дед. Они с Мэгги поженились в июне 1943 года.

Его взгляд был участливым, как будто он понимал ее уязвимость, и знал, что внезапное освобождение от бремени сделало ее беззащитной.

– Это может как-то помочь вам?

– Думаю, да. Я знаю, что записки на полях были оставлены не Робертом. Там совсем другой почерк.

Хит снова открыл ящик и достал пачку писем, перевязанных выцветшей лентой.

– Отец нашел письма моего деда вместе с остальными документами. Это переписка между дедушкой и бабушкой во время войны.

Эмми широко распахнула глаза.

– Мэгги? У вас есть письма Мэгги?

– Как видите. После урагана «Хьюго» они хранились в коробке, и отец не помнил о них, пока не начал искать образец дедовского почерка. Теперь он рад, что сделал это. У меня такое ощущение, будто важная часть нашей семейной истории долго лежала в коробке, где ей совсем не следовало находиться.

– Но вы не любитель истории.

– Да, если речь идет о личной истории. Никогда не видел особого смысла заново переживать прошлое.

– Что же изменилось?

– Не знаю. Возможно, дело в фотографиях на стенах моего дома – я даже не представлял, кем были эти люди. И Лулу…

– Что Лулу?

– Она до сих пор не пришла, и это странно. Обычно она первой появляется на любых семейных мероприятиях, помогает на кухне, а потом предпочитает наблюдать за людьми издалека. Что-то случилось, и это имеет отношение к тем чертовым книгам, которые мы нашли, – его глаза потемнели, когда он посмотрел на Эмми. – Ей семьдесят семь лет. Как человек может быть таким старым и до сих пор бояться прошлого?

Эмми искоса наблюдала за Хитом и задавалась вопросом, имеет ли он в виду только Лулу? Взглянув на письма, она заметила женский почерк и сразу же поняла, что много раз видела его.

– Мне не нужно другого подтверждения, Хит. Это почерк Мэгги – тот самый, который я видела на полях книг и на фотографиях в вашем доме.

Он стиснул зубы.

– Это меня не удивляет. В письмах есть интересные подробности. Вчера мы с отцом впервые прочитали их.

Эмми посмотрела на часы.

– Еще довольно рано. Ничего, если я почитаю их сейчас?

Хит указал на старую кожаную кушетку, стоявшую у стены под флагом.

– Давайте. Мы так и думали, что вам захочется это сделать.

Эмми устроилась на краю кушетки, а Хит сел рядом с ней и сложил руки на груди. Она приступила к чтению.

Переписка началась в августе 1943 года, очевидно, вскоре после того, как Роберт отправился за границу. Трудно было сказать, куда именно, потому что об этом нигде не упоминалось – скорее всего, из-за военной цензуры. Но в письмах он писал, что находится далеко от дома и скучает по хот-догам. Эмми подняла голову.

– Как вы сказали, когда они поженились?

– В июне 1943 года. А что?

Эмми пожала плечами.

– Просто это не похоже на переписку новобрачных, вот и все. Я помню письма Бена. Там тоже было много повседневных подробностей, но кроме того… – она помедлила, вспомнив о том, что привыкла спать с письмами Бена, прижатыми к груди, а утром бумага оказывалась влажной, словно оплакивая его отсутствие. – Но там были и эмоциональные аспекты. Здесь нет ничего подобного.

– То было другое время. Наверное, мужчин учили вести себя стоически и быть немногословными.

Эмми покачала головой.

– Не знаю. Мне приходилось читать много писем с фронта в исторических книгах. Вы слышали о письме Салливана Баллоу жене во время Гражданской войны, опубликованное в документальной антологии Кена Бернса? Оно так прекрасно, что хочется плакать. Он написал: «Моя любовь к тебе бессмертна», – она взглянула на письмо. – Думаю, когда человек смотрит смерти в лицо, он лучше слышит свое сердце.

– Иногда, – Хит посмотрел на Эмми, и она почувствовала, что между ними протянулась нить взаимопонимания, как между двумя солдатами на поле боя. – Что же случилось с Салливаном Баллоу?

– Он погиб через неделю после того, как отправил письмо. Я всегда думала о том, какую благодарность должна была испытывать его жена за это письмо. Но после Бена… не знаю, – Эмми покачала головой. – Возможно, ей было бы легче, если бы она не знала, как сильно он любил ее. Тогда она не знала бы, как много потеряла.

Теперь слова казались ей пустыми, и в них больше не слышалось истинной правды. Кожаная кушетка заскрипела, когда Хит подался вперед.

– Думаю, Бен был счастливчиком, если знал, что вы любите его. И он умер счастливым, зная об этом.

Эмми довольно долго молчала, а строки письма расплывались перед ее глазами, словно размытые временем. Как и тогда, когда ее назвали храброй, слова Хита пробили новую брешь в темной оболочке ее горя, словно занавес приподнялся над сценой и впустил немного света.

– Откуда вы так много знаете? – она продолжала смотреть на письмо.

– Ну, вы же видите, кто меня вырастил. Кроме отца и матери, которые сами по себе поразительные люди, у меня были Мэгги и Лулу. Меня окружали очень сильные женщины.

Эмми кивнула, не в силах посмотреть Хиту в глаза. Она продолжила читать переписку Мэгги и Роберта; все письма были подписаны «с любовью», но банальность содержания противоречила смыслу слова. В письмах определенно присутствовала нежность, но не было ничего похожего на бурю страстей между двумя влюбленными, которых разлучила война.

Закончив читать, она протянула письма Хиту.

– Спасибо, что дали прочитать их.

Он как-то странно посмотрел на нее.

– У вас есть какие-то соображения?

Эмми помедлила с ответом.

– Не думаю, что вам они понравятся.

Он снова скрестил руки на груди.

– А вы начните, а я вам скажу, если нужно будет остановиться.

– Хорошо. – Эмми откинулась на спинку кушетки. – Главный вопрос – кому Мэгги оставляла послания на книжных полях, потому что это был не ее муж. А Лулу заверила меня, что это не Джим, хотя она могла солгать. Но Джим умер в 1941 году, а некоторые книги были изданы в 1942 году, так что эта версия отпадает. Единственный другой мужчина – это Питер, но я совершенно уверена, что мужской почерк в записках не принадлежит ему. Разумеется, он мог умышленно изменить почерк. Но почему он это сделал, если уже предпринял столько усилий для тайной переписки?

Лицо Хита посуровело, и Эмми снова вспомнила о его нежелании разбираться с прошлым или будущим. Но ей казалось, что его потребность жить в настоящем была подобна шорам для лошади: человек пропускал многое из того, что происходило вокруг него. Взять, к примеру, ее, Эмми. Если бы не записки в книгах, она бы по-прежнему сидела в магазине своей матери, безразличная к смене времен года и не знающая о том, как медленно истаивает солнечный свет над болотом на закате, или о том, что скопы выбирают партнеров на всю жизнь, а аллигаторы не водятся в океане.